Неточные совпадения
— Дарья Александровна! — сказал он, теперь прямо взглянув в доброе взволнованное лицо Долли и
чувствуя, что язык его невольно развязывается. — Я бы дорого дал, чтобы сомнение еще было возможно. Когда я сомневался, мне было тяжело, но легче, чем теперь. Когда я сомневался, то была надежда; но теперь нет надежды, и я всё-таки сомневаюсь во всем. Я так сомневаюсь во всем, что я ненавижу
сына и иногда не верю, что это мой
сын. Я очень несчастлив.
Жена?.. Нынче только он говорил с князем Чеченским. У князя Чеченского была жена и семья — взрослые пажи дети, и была другая, незаконная семья, от которой тоже были дети. Хотя первая семья тоже была хороша, князь Чеченский
чувствовал себя счастливее во второй семье. И он возил своего старшего
сына во вторую семью и рассказывал Степану Аркадьичу, что он находит это полезным и развивающим для
сына. Что бы на это сказали в Москве?
Ему казалось, что он понимает то, чего она никак не понимала: именно того, как она могла, сделав несчастие мужа, бросив его и
сына и потеряв добрую славу,
чувствовать себя энергически-веселою и счастливою.
— Позволь, дай договорить мне. Я люблю тебя. Но я говорю не о себе; главные лица тут — наш
сын и ты сама. Очень может быть, повторяю, тебе покажутся совершенно напрасными и неуместными мои слова; может быть, они вызваны моим заблуждением. В таком случае я прошу тебя извинить меня. Но если ты сама
чувствуешь, что есть хоть малейшие основания, то я тебя прошу подумать и, если сердце тебе говорит, высказать мне…
Когда она думала о Вронском, ей представлялось, что он не любит ее, что он уже начинает тяготиться ею, что она не может предложить ему себя, и
чувствовала враждебность к нему зa это. Ей казалось, что те слова, которые она сказала мужу и которые она беспрестанно повторяла в своем воображении, что она их сказала всем и что все их слышали. Она не могла решиться взглянуть в глаза тем, с кем она жила. Она не могла решиться позвать девушку и еще меньше сойти вниз и увидать
сына и гувернантку.
Она
чувствовала, что то положение в свете, которым она пользовалась и которое утром казалось ей столь ничтожным, что это положение дорого ей, что она не будет в силах променять его на позорное положение женщины, бросившей мужа и
сына и соединившейся с любовником; что, сколько бы она ни старалась, она не будет сильнее самой себя.
Она вспомнила ту, отчасти искреннюю, хотя и много преувеличенную, роль матери, живущей для
сына, которую она взяла на себя в последние годы, и с радостью
почувствовала, что в том состоянии, в котором она находилась, у ней есть держава, независимая от положения, в которое она станет к мужу и к Вронскому.
Когда Алексей Александрович с помощью Лидии Ивановны вновь вернулся к жизни и деятельности, он
почувствовал своею обязанностью заняться воспитанием оставшегося на его руках
сына.
Но тут же вспомнил он, что не в меру было наклончиво сердце Андрия на женские речи,
почувствовал скорбь и заклялся сильно в душе против полячки, причаровавшей его
сына.
Она болезненно
чувствовала прекрасную обособленность
сына; грусть, любовь и стеснение наполняли ее, когда она прижимала мальчика к груди, где сердце говорило другое, чем язык, привычно отражающий условные формы отношений и помышлений.
— Вы столь высокого мнения о немцах? — проговорил с изысканною учтивостью Павел Петрович. Он начинал
чувствовать тайное раздражение. Его аристократическую натуру возмущала совершенная развязность Базарова. Этот лекарский
сын не только не робел, он даже отвечал отрывисто и неохотно, и в звуке его голоса было что-то грубое, почти дерзкое.
Продолжительное отсутствие
сына начинало беспокоить Николая Петровича; он вскрикнул, заболтал ногами и подпрыгнул на диване, когда Фенечка вбежала к нему с сияющими глазами и объявила о приезде «молодых господ»; сам Павел Петрович
почувствовал некоторое приятное волнение и снисходительно улыбался, потрясая руки возвратившихся странников.
Заговорив однажды по поводу близкого освобождения крестьян, о прогрессе, он надеялся возбудить сочувствие своего
сына; но тот равнодушно промолвил: «Вчера я прохожу мимо забора и слышу, здешние крестьянские мальчики, вместо какой-нибудь старой песни горланят: Время верное приходит, сердце
чувствует любовь…Вот тебе и прогресс».
Клим был слаб здоровьем, и это усиливало любовь матери; отец
чувствовал себя виноватым в том, что дал
сыну неудачное имя, бабушка, находя имя «мужицким», считала, что ребенка обидели, а чадолюбивый дед Клима, организатор и почетный попечитель ремесленного училища для сирот, увлекался педагогикой, гигиеной и, явно предпочитая слабенького Клима здоровому Дмитрию, тоже отягчал внука усиленными заботами о нем.
Отец рассказывал лучше бабушки и всегда что-то такое, чего мальчик не замечал за собой, не
чувствовал в себе. Иногда Климу даже казалось, что отец сам выдумал слова и поступки, о которых говорит, выдумал для того, чтоб похвастаться
сыном, как он хвастался изумительной точностью хода своих часов, своим умением играть в карты и многим другим.
— Пронзили-с. Прослезили меня и пронзили-с. Слишком наклонен
чувствовать. Позвольте же отрекомендоваться вполне: моя семья, мои две дочери и мой
сын — мой помет-с. Умру я, кто-то их возлюбит-с? А пока живу я, кто-то меня, скверненького, кроме них, возлюбит? Великое это дело устроил Господь для каждого человека в моем роде-с. Ибо надобно, чтоб и человека в моем роде мог хоть кто-нибудь возлюбить-с…
За три недели до смерти,
почувствовав близкий финал, он кликнул к себе наконец наверх
сыновей своих, с их женами и детьми, и повелел им уже более не отходить от себя.
Важно и молча поклонился он гостю, указал ему на кресло подле дивана, а сам медленно, опираясь на руку
сына и болезненно кряхтя, стал усаживаться напротив Мити на диван, так что тот, видя болезненные усилия его, немедленно
почувствовал в сердце своем раскаяние и деликатный стыд за свое теперешнее ничтожество пред столь важным им обеспокоенным лицом.
А потому, сам сознавая себя виновным и искренно раскаиваясь,
почувствовал стыд и, не могши преодолеть его, просил нас, меня и
сына своего, Ивана Федоровича, заявить пред вами все свое искреннее сожаление, сокрушение и покаяние…
Таковы были сношения между сими двумя владельцами, как
сын Берестова приехал к нему в деревню. Он был воспитан в *** университете и намеревался вступить в военную службу, но отец на то не соглашался. К статской службе молодой человек
чувствовал себя совершенно неспособным. Они друг другу не уступали, и молодой Алексей стал жить покамест барином, отпустив усы на всякий случай.
Я всегда сильнее
чувствовал Бога-Сына, Христа-Богочеловека, Бога человечного, чем Бога-Силу, Бога-Творца.
Этот рассказ мы слышали много раз, и каждый раз он казался нам очень смешным. Теперь, еще не досказав до конца, капитан
почувствовал, что не попадает в настроение. Закончил он уже, видимо, не в ударе. Все молчали.
Сын, весь покраснев и виновато глядя на студента, сказал...
Вернувшись домой, Галактион
почувствовал себя чужим в стенах, которые сам строил. О себе и о жене он не беспокоился, а вот что будет с детишками? У него даже сердце защемило при мысли о детях. Он больше других любил первую дочь Милочку, а старший
сын был баловнем матери и дедушки. Младшая Катя росла как-то сама по себе, и никто не обращал на нее внимания.
Максим говорил серьезно и с какою-то искренней важностью. В бурных спорах, которые происходили у отца Ставрученка с
сыновьями, он обыкновенно не принимал участия и только посмеивался, благодушно улыбаясь на апелляции к нему молодежи, считавшей его своим союзником. Теперь, сам затронутый отголосками этой трогательной драмы, так внезапно ожившей для всех над старым мшистым камнем, он
чувствовал, кроме того, что этот эпизод из прошлого странным образом коснулся в лице Петра близкого им всем настоящего.
Молодая девушка
почувствовала на себе эти сосредоточенные, внимательные взгляды, однако это ее не смутило. Она прошла через комнату своею обычною ровною поступью, и только на одно мгновение, встретив короткий из-под бровей взгляд Максима, она чуть-чуть улыбнулась, и ее глаза сверкнули вызовом и усмешкой. Пани Попельская вглядывалась в своего
сына.
Увидавшись в первый раз после шестилетней разлуки, отец с
сыном обнялись и даже словом не помянули о прежних раздорах; не до того было тогда: вся Россия поднималась на врага, и оба они
почувствовали, что русская кровь течет в их жилах.
Рачителиха
чувствовала, что
сын жалеет ее и что в его задумчивых не по-детски глазах для нее светится конец ее каторжной жизни.
Остервенившийся Илюшка больно укусил ей палец, но она не
чувствовала боли, а только слышала проклятое слово, которым обругал ее Илюшка. Пьяный Рачитель громко хохотал над этою дикою сценой и кричал
сыну...
Мать опять взглянула на
сына, который молча стоял у окна, глядя своим взором на пастуха, прыгавшего по обрывистой тропинке скалы. Она любовалась стройною фигурой
сына и
чувствовала, что он скоро будет хорош тою прелестною красотою, которая долго остается в памяти.
Зарницын, единственный
сын мелкопоместной дворянской вдовы, был человек другого сорта. Он жил в одной просторной комнате с самым странным убранством, которое всячески давало посетителю
чувствовать, что квартирант вчера приехал, а завтра непременно очень далеко выедет. Даже большой стенной ковер, составлявший одну из непоследних «шикозностей» Зарницына, висел микось-накось, как будто его здесь не стоило прибивать поровнее и покрепче, потому что владелец его скоро вон выедет.
Ванька был большой трус: вообще, въезжая в какой-либо город, он уже
чувствовал некоторую робость; он был больше
сын деревни и природы!
— Прежде мы солдатчины почти не
чувствовали, а теперь даже болезнью от нее не отмолишься. У меня был
сын; даже доктор ему свидетельство дал, что слаб здоровьем, — не поверили, взяли в полк. И что ж! шесть месяцев его там мучили, увидели, что малый действительно плох, и прислали обратно. А он через месяц умер! — вторит другой немец.
Всегда напряженно вслушиваясь в споры, конечно не понимая их, она искала за словами чувство и видела — когда в слободке говорили о добре, его брали круглым, в целом, а здесь все разбивалось на куски и мельчало; там глубже и сильнее
чувствовали, здесь была область острых, все разрезающих дум. И здесь больше говорили о разрушении старого, а там мечтали о новом, от этого речи
сына и Андрея были ближе, понятнее ей…
Она молчала, проводя по губам сухим языком. Офицер говорил много, поучительно, она
чувствовала, что ему приятно говорить. Но его слова не доходили до нее, не мешали ей. Только когда он сказал: «Ты сама виновата, матушка, если не умела внушить
сыну уважения к богу и царю…», она, стоя у двери и не глядя на него, глухо ответила...
Она невольно сравнивала их речи с речами
сына, Андрея и, сравнивая,
чувствовала разницу, которой сначала не могла понять.
Она видела — слушают ее, все молчат;
чувствовала — думают люди, тесно окружая ее, и в ней росло желание — теперь уже ясное для нее — желание толкнуть людей туда, за
сыном, за Андреем, за всеми, кого отдали в руки солдат, оставили одних.
Мать улыбнулась. Ей было ясно: если теперь листки появятся на фабрике, — начальство должно будет понять, что не ее
сын распространяет их. И,
чувствуя себя способной исполнить задачу, она вся вздрагивала от радости.
То, что говорил
сын, не было для нее новым, она знала эти мысли, но первый раз здесь, перед лицом суда, она
почувствовала странную, увлекающую силу его веры. Ее поразило спокойствие Павла, и речь его слилась в ее груди звездоподобным, лучистым комом крепкого убеждения в его правоте и в победе его. Она ждала теперь, что судьи будут жестоко спорить с ним, сердито возражать ему, выдвигая свою правду. Но вот встал Андрей, покачнулся, исподлобья взглянул на судей и заговорил...
«Если
сын ваш будет доволен, — прибавила я, — и вы будете рады, то и я буду рада, потому что втайне-то, в сердце-то моем, буду
чувствовать, как будто и на самом деле я подарила».
К петербургской атмосферической сутолоке, с ее сыростью, изменчивостью и непогодами, он привык и
чувствовал себя вполне здоровым; жена и
сын тоже никогда не бывали больны.
— Просто даже вот ни на эстолько тягости не
чувствовала! — говорила она, — сижу, бывало, и думаю: Господи! да неужто я тяжела! И как настало время, прилегла я этак на минуточку на кровать, и уж сама не знаю как — вдруг разрешилась! Самый это легкий для меня
сын был! Самый, самый легкий!
Несколько туров отец и
сын сделали молча. Петенька хотел объясняться дальше, но
чувствовал, что у него захватило горло.
И вы не поверите, как и почему?.. просто по какому-то предчувствию говорю: «Нет, я
чувствую, что это непременно угрожает чем-то этому молодому человеку, которого я… полюбила, как
сына».
На время, пока чердак устраивали, постоялка с
сыном переселилась вниз, в ту комнату, где умерла Палага; Кожемякин сам предложил ей это, но как только она очутилась на одном полу с ним, —
почувствовал себя стеснённым этой близостью, чего-то испугался и поехал за пенькой.
Кой грех отец заподозрит их в умысле, тогда уж не поверит и правде; он еще и прежде, когда старики приискали было невесту своему
сыну, дал им
почувствовать, что понимает их нежелание видеть брата женатым.
Чувствуя себя в самом деле нехорошо, она сказалась больною и не пустила
сына.
Алексей Степаныч благодарил только бога, что Софья Николавна осталась жива, радовался, что она
чувствует себя хорошо, и сейчас помирился с мыслью, зачем не родился у него
сын.
Управляющий мецената, человек не слабонервный,
почувствовал что-то вроде слез, когда старики расставались с
сыном.
Однажды под вечер, когда Татьяна Власьевна в постели пила чай, а Нюша сидела около нее на низенькой скамеечке, в комнату вошел Гордей Евстратыч. Взглянув на лицо
сына, старуха выпустила из рук блюдечко и облилась горячим чаем; она
почувствовала разом, что «милушка» не с добром к ней пришел. И вид у него был какой-то такой совсем особенный… Во время болезни Гордей Евстратыч заходил проведать больную мать раза два, и то на минуту. Нюша догадалась, что она здесь лишняя, и вышла.
Да не мал-мала, а он тебя на месте пришибет. Стукнет по затылку, и нет китайца! Не сыпь аспирин в кокаин. Нет, хороший кокаин.
Чувствую. Мысли яснее. При такой чертовой гонке порядочному человеку невозможно без кокаина. Ну, уважаемый
сын Поднебесной Империи, переодевайся.